Слова

«Кино у нас не является частью культуры»

Режиссер Андрей Богатырев о съемках на Мальте, преодолении догм и русских чертах в образе Иуды

  • 21 марта 2014
  • 410
Павел Орлов

В прокат вышла притча «Иуда», экранизация скандальной повести Леонида Андреева, участвовавшая в основном конкурсе последнего Московского кинофестиваля. Режиссер фильма Андрей Богатырев дал интервью tvkinoradio.ru.


 
- В чем для вас заключается привлекательность прозы Леонида Андреева, редко экранизируемого и не самого известного нашего автора?
- Леонид Андреев – это конечно недооцененный автор, во многом опередивший свое время и вполне сопоставимый, скажем, с Камю или Сартром. Да, он немножечко не вошел в массовое сознание. Но это в принципе и не плохо. То, что, например, Чехов находится в массовом сознании, еще не значит, что люди его действительно хотят понять. Каждый второй на улице вам скажет, что очень любит Чехова, даже если ничего из него не помнит. Чехова знают все, а понимают, условно говоря, сто тысяч человек. Ну, а Андреева знают сто пятьдесят тысяч человек, а понимают те же сто тысяч (смеется). Он автор очень революционный, неоднозначный, провокационный, но и поэтичный. Это сочетание меня в нем и привлекло, когда я был студентом. Где-то с 3-го курса института я стал вынашивать идею фильма. Думаю, молодых людей всегда задевают какие-то неоднозначные темы, в которых они ищут свои ответы. К «Иуде» вот подтолкнули многие вещи, к примеру, формализм, который есть у нас в церкви, существование традиций, смысл которых уже пропадает. Я вообще думаю, что скоро придет время переосмысления догм, постулатов. Это должно произойти, и это хорошо, потому что любая вера, религия – это на самом деле движение, развитие. Не сказал бы, что «Иуда» это прям какое-то переосмысление – я, пожалуй, еще не дорос до такого. Но, во всяком случае, это попытка что-то переосмыслить.
 
- Съемки «Иуды» проходили на Мальте. Почему было выбрано столь экзотическое для нашего кинематографа место?
-  Я изначально не хотел снимать в Израиле. И потому что там уже много кто снимал, и потому что у меня фильм как раз немножко о другом. Он о том, что в принципе не так важно, где вся эта история происходит. Мне не хотелось делать историческое кино, хотя многие именно так могут о фильме и подумать. Две тысячи лет прошло, что да как там было с трудом можно понять. В этом смысле кино у нас довольно-таки приблизительное. Мне скорее хотелось добиться некой психологической достоверности, ощущения, что герои живут в настоящем пространстве. У меня была такая концепция – мы нарочито допускали как бы ошибки: количество апостолов специально сделали меньше, Голгофа стала не горой, а низиной и так далее. Таким образом мы подчеркивали, что подобные детали не столь важны, а важно совсем другое.


 
- И, тем не менее, в кадре эпоха двухтысячелетней давности выглядит вполне достоверно. На какие источники вы опирались, воссоздавая ее?  
- Да ни на какие. Мы просто опирались на то, что девять мужиков идут по пустыне без всего, не моются, у них грязные ногти, грязные зубы, в том числе и у Иисуса, он же тоже мужик (смеется). Одежду подобрали благодаря эксперту, который нам описал, как и что примерно могло быть.
 
- История Христа многократно переносилась на экраны, можно вспомнить и «Евангелие от Матфея» Пазолини, и «Последнее искушение Христа» Мартина Скорсезе, и «Страсти Христовы» Мэла Гибсона. Вы как-то опирались на образы, утвержденные в этих лентах, или наоборот, стремились от них отойти?
- Не то чтобы я опирался на что-то, но в уме я все-таки держал «Последнее искушение Христа» Мартина Скорсезе, пожалуй, мой любимый фильм на эту тему. Это, конечно, именно авторский, уникальный, очень образный, очень поэтичный взгляд на притчу о Христе. Дело в том, что я не совсем считают, что это некое историческое событие. Мы далеко не все знаем о том, что было сто лет назад, а тут две тысячи лет назад. Но главное, что это часть нашей культуры, часть нашей мифологии.
 
- Поскольку ваш фильм дает неканоническую трактовку библейских событий, а Русская православная церковь в последнее время стремится усилить влияние на общество, не возникало ли каких-то вопросов к вашему фильму?
- Да нет. И вы знаете, я на самом деле считаю, что влияние церкви наоборот ослабевает. В любом обществе всегда есть традиционалисты, которые не хотят, чтобы на догмы как-либо покушались, и хотят чтобы все было, как они говорят, «нормально» (смеется). А есть прогрессивная часть общества, в России это, как правило, интеллигенция. Вот от нее наша церковь отдаляется, и это страшно. Но может так и должно быть. У нас проблем с церковью не было, поскольку, как мне кажется, я сделал свой фильм недостаточно острым, недостаточно провокационным. Я человек мягкий, и хотел сделать фильм, скажем так, интеллигентный, чтобы каждый зритель находил свои смыслы. Конечно, там есть мой голос, то, что я от себя говорю, но при этом я стараюсь это делать осторожно, чтобы не доминировать в картине. Мне кажется, что это во многом за счет самой темы – она требует соавторства зрителя. Но может быть, какие-то вещи и следовало сделать более острыми, более ясными. 
 
- В кино вы начинали как документалист. Как этот опыт отражается на вашей работе в художественном кинематографе?
- Отражается – на данном этапе я не постановщик. Объясню, что я имею ввиду. Бывают режиссеры, которые приходят на съемочную площадку и говорят: «Вот здесь спилите дерево», «Вот здесь будет город» и так далее (смеется). Я же люблю исходить из того, что есть, делать что-то здесь и сейчас, люблю искать себя в заданном пространстве. На мой взгляд, надо снимать проще, мобильней. В документальном кино ведь как? Пришел герой, допустим, в ресторан, а у тебя нет ни света, ни подготовки, но ты должен здесь и сейчас найти нужную точку, поставить камеру, и при этом как-то расслабить персонажа, чтобы из него что-то вынуть. В «Иуде» это отразилось. С одной стороны, я пытался исходить из существовавшего пространства, тем более что и бюджеты не большие. С другой стороны, при работе с актерами, я пытался их расслабить и тем самым открыть их базовую органику, чтобы они играли через нее, проживали необходимые моменты. Опять же снимать мы старались очень живо – оператор сам находил свое место внутри той или иной сцены, чтобы камера как бы жила вместе с героями.


 
- Одна из главных удач фильма – это исполнение роли Иуды Алексеем Шевченковым, не случайно оцененное призом ММКФ. Чем был определен столь точный выбор актера?
- Я как-то смотрел фильм «Детям до 16…» Андрея Кавуна, где Шевченков сыграл маленькую роль, которая мне очень запомнилась. Потом еще наш оператор Дмитрий Мальцев мне о нем сказал, и решили его посмотреть. Поскольку я проб никогда не делаю, а просто разговариваю с актерами, мы встретились с Лехой, пошли в кафе, поговорили о футболе, и он уехал. Когда подошел срок определяться, я понял, что Иудой должен быть только Алексей Шевченков, и все, не могу даже понять почему. У Алексея на лице буквально видна его жизнь, и это то, что было необходимо его герою. Иуда – это человек, который прожил очень насыщенную жизнь, очень много нагрешил и очень устал, и надо было, чтобы это непосредственно отражалось на его лице. Интересно, что как Алексей мне потом рассказывал, он мечтал всю жизнь об этой роли, так же в институте ею загорелся, и когда со мной встречался, даже не надеялся ее получить. В итоге, он отнесся к работе очень ответственно, сработал лучше всех, вот действительно не сыграл, а прожил это все. Я даже могу сказать, что я где-то не совсем дорос до этого фильма, в силу возраста и еще каких-то причин, а вот Алексей как раз дорос. Так что все призы, которые он получает, он получает абсолютно заслуженно.
 
- К вопросу о возрасте, во время съемок картины вам было 26 лет. По вашему опыту, какие проблемы испытывает молодежь, режиссеры вашего возраста в российской киноиндустрии?
- Ну, проблемы я испытываю только в том смысле, что все, кто находятся в нашей киноиндустрии, испытывают проблемы (смеется). Россия – это территория хаоса, поэтому куда тут без проблем? Мне просто выпал шанс работать над этой картиной, поскольку я написал сценарий, который прошел. Конечно же, браться за такое кино было риском, но я подумал: «Если не сейчас, то когда?». Я прекрасно понимаю, что в 26 лет я до каких-то вещей еще не дошел. Ну что же, быть может лет через 10 я попробую эту тему как-то переосмыслить, сниму «Иуда 2: Восстание машин» (смеется).
 
- Оба ваших фильма, и «БАгИ», и «Иуда» участвовали в конкурсных программах ММКФ. Помог ли фестиваль в продвижении картин или еще каким-то образом?
- Никак, совершенно. Слава богу, конечно, что «Иуда» был в основном конкурсе, и его, так скажем, не могли не заметить журналисты. Но с точки зрения проката и продвижения фестиваль не дал фактически ничего. Может быть, в будущем что-то изменится, или может, я что-то не понимаю на данном этапе, но пока вынужден констатировать такую ситуацию. Фестивали у нас не помогают ни в поиске прокатчика, ни в самом прокате. Я нашел прокатчика с трудом. При этом я отношусь к своей профессии позитивно, в том смысле, что пока одни работают в шахте, мы тут занимаемся кино, и поэтому мы очень счастливые люди. Но, так или иначе, у нас в кино все с трудом, поскольку российское кинопространство очень сложное, бессистемное. Быть может, пройдут годы, и это все как-то устаканится.


 
- А что, как вы думаете, мешает этому процессу развиваться быстрее?
- Мне кажется, что самая базовая вещь, которую нельзя пропустить, заключается в том, что для нашего зрителя поход в кино – это разовая вылазка, системно в кинотеатры ходит очень узкая часть населения. Потому что кино у нас не является частью культуры. Соответственно и российское кинопространство только-только формируется. Но все-таки, кажется, этот процесс начался. Не зря на Германа сейчас вроде ходят хорошо, хотя всего пару лет назад «Шапито-шоу» еле-еле что-то собрал.  
 
- А «Иуда», на ваш взгляд, привлечет зрителя? И каким вы видите этого зрителя?
- Вы знаете, фильм делался как арт-хаус, в том смысле, что мы его снимали как чувствовали, не готовя его для кого-то. Поэтому, я полагаю, что нашими зрителями станут просто думающие люди, которые хотят соотнести свои мысли с мыслями Андреева, и с мыслями других людей. А это могут быть самые разные люди. Еще мне кажется, что в этом фильме очень много русского.
 
- В чем это заключается?
- Иуда – это такой мужик, который пошел разбираться, пошел выводить кого-то на чистую воду. Вот этот его момент поиска, сомнений, сильнейшие амплитуды жизни очень свойственны русскому человеку. У нас же как? Нагрешат, а потом разбираются (смеется).


Комментарии

Напишите комментарий первым!


Необходимо исправить следующие ошибки:


    Смотрите также

    Мы используем cookie-файлы, чтобы собирать статистику, которая помогает нам делать сайт лучше. Хорошо Подробнее